Salonkallisto.ru

Салон красоты
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Цитаты картинки про любовь

Цитаты картинки про любовь

Любовь нельзя «Скачать» или «Скопировать», И сгоряча в корзину «Удалить». «Блокировать» нельзя, «Отформатировать», Зато любовь мы можем «Сохранить».

Я не осуждаю Аню, женщину в такие моменты вообще нельзя осуждать, это страсть.

Да-да. «Страсть». Как много ошибок во фразе «думала пиздой».

Любовь — это единственная вещь которую ты можешь подарить, и все же она у тебя останется

xxx: Да и вообще, единственная настоящая любовь в мире, это любовь к еде, мне кажется
xxx: Еда тебя не предаст!
yyy: меня шаурма уже предала разок, еле добежал

XXX: *Обнимая кошку* Единственная и вечная любовь! *Обнимая вторую* Нет, многоженство получается.
УУУ: Какое многоженство? У вас платоническая любовь!
ХХХ: Нет, мы спим вместе.

xxx:
Да и вообще, единственная настощая любвоь в мире, это любовь к еде мне кажется

xxx:
все равно еда тебя не предаст

yyy:
меня шаурма уже предала разок, еле до сортира добежал

Страсть — последняя возможность человеку высказаться, как небо — единственная возможность быть буре.
Человек — буря, страсть — небо, ее растворяющее.

Любовь и Страсть две разные вещи. Любовь-это когда ты отдаешь всего себя без возмездно, и при этом не ждёшь когда тебе вернут тоже самое. А Страсть-это когда берешь без ограничение, всегда хочеться овладеть всем. Любовь живёт в человеке всегда а стасть живёт в человеке временно

Любовь – единственная страсть, которая не выносит ни прошлого, ни будущего.

Любовь матери — это единственная любовь, от которой нельзя ждать измены.

Любовь матери — это единственная любовь, от которой нельзя ждать измены.

Любовь — это бесценный дар. Это единственная вещь, которую мы можем подарить и все же она у тебя остаётся. (Лев Толстой)

хаха, Толстой не знал про торренты))))

Россия — страна булочек из будущего и документов из прошлого. Булочки у нас всегда «завтрашние», а документы все оформлены «задним числом»

Как хороша любовь до брака!
Как страсть беснуется в крови!
А чувств накал какой. Однако,
семья – не место для любви.
***
(Девушка без комплексов)

Любовь то любовь сё!
Настоящая любовь, это когда девушка пишет в аську «Хочешь кофе?» А у тебя уже хуй от этой фразы стоит на посту.

Это не любовь, это страсть и похоть. А любовь, это когда ты рад просто попить кофе с ней, погулять по парку и провести с ней время без ожидания траха.

Я обращаюсь к мудрецам:
откуда ноги? в чем причина?
ЧТО превращает страсть к мужчине
в любовь к соленым огурцам?!

Единственная движущая сила в мире – это любовь (к истине, к женщине, к
детям, к славе, к деньгам). У каждого она своя. А если ее нет, то и не
может быть никакого серьезного успеха в жизни.

Пылая страстью к помидорам,
Коварно Олли в гости шла.
Задумчива, мила, невинна,
Ее любовь вперед вела.

Да, в наше время еще живы
Любовь и страсть, и трепет чувств.
Не правы те, кто уверяют,
Что все забыто. Люди лгут!

Глупцы, одумайтесь! Едва ли
Найдется тот, кто не влюблен.
Кто не влюблялся! А во что уж,
Не нам судить, не в этом суть!

Пусть Олли странною считают,
Но в сердце девичьем живут
Любовь и страсть, и трепет чувства.
Пусть к помидорам, ну и пусть!

В стеклянной банке трехлитровой
Они таятся, чуть блестя.
В рассоле мутном ожидая,
Когда появится она.

Она придет, вздохнет влюблено,
И вилку к банке протянув,
Предастся страсти к помидорам.
Что? Извращенье? Ну и пусть!

Любовь — пожар!
Страсть -искра и желанье.
И нет мечты.
Есть только чувств терзанье.
И.Г.Ж

Апокрифы про любовь.
1
Истомой дикою томлюсь,
Да сбудутся мечты.
Иди ко мне моя любовь

Ведь дорога мне ты.

Желаньем душу отогрей
О многом не прошу
Пусти меня в себя скорей,
Уже давно я жду!

Шлю вам последний мой привет,
Любви меж нами больше нет.
Юлой земной нас закрутило.
Хитросплетение сердец пастыло,
А страсть давно уже остыла!

Кэтрин Джордж — Твоя единственная любовь

  • 80
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Кэтрин Джордж — Твоя единственная любовь краткое содержание

Держаться от Ника Сеймура подальше – это как раз то, что нужно Кэсси, если она хочет сохранить душевное равновесие. Но ради семейного благополучия сестры ей приходится притвориться, будто они с Ником обручены…

Твоя единственная любовь — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Твоя единственная любовь

Кэсси поставила круглый столик у окна и задумчиво оглядела его, размышляя, стоит ли превратить свое алое вышитое покрывало в скатерть или все же приберечь его для спальни. Наконец она проворно накинула покрывало на стол. До сих пор еще ни один мужчина не переступал порога ее спальни. Но если вдруг у них с Рупертом дойдет до самого главного, вряд ли он станет тратить время на разглядывание обстановки. Разумеется, убеждала себя Кэсси, до этого, скорее всего, не дойдет. Просто с Рупертом можно ждать всяких неожиданностей.

Ближе к восьми Кэсси облачилась в декольтированное бархатное платье и включила обогреватель: с голыми руками и в тоненьких колготках было прохладно. Но разве можно испортить эту красоту, нацепив вязаную кофту и толстые чулки? Она придирчиво оглядела себя в зеркале, раздумывая, не переборщила ли. С завивкой, в элегантном платье из темно-красного бархата она была совсем не похожа на привычную Кассандру Ловелл, банковскую служащую, предпочитающую аккуратные серые костюмы и заплетавшую волосы в скромную косичку.

Кэсси поставила томатный суп на медленный огонь, лосось под соусом – в микроволновку и выложила овощи. Все было готово к встрече гостя. Оставалось лишь дождаться его самого. Раздался звонок в дверь – на десять минут раньше, чем она думала. В последний раз взглянув на себя в зеркало, Кэсси поспешила в прихожую и нажала на выключатель. Света не было. Она вздохнула, мысленно добавив в общий список покупок лампочки, и с улыбкой распахнула дверь.

– Где она? – строго спросил незнакомец. Не удостоив ее взглядом, он сразу прошел в гостиную, где был накрыт столик.

– Хорошо устроилась, Джулия, – резко бросил он, оборачиваясь к возмущенно взиравшей на него девушке.

– Что тебе здесь надо? – сердито спросила Кэсси. – Джулия здесь давно уже не живет.

Не будь Кэсси в такой ярости, она наверняка бы рассмеялась: уж очень озадаченный вид был у Доминика Сеймура. Он дрожал от холода, длинные черные волосы растрепались. Было заметно, что его лица давно уже не касалась бритва, в ярко-голубых глазах читалась усталость. На нем был плащ поверх измятого льняного костюма, совершенно неподходящего для зимней погоды.

– Кассандра? – удивленно нахмурившись, спросил он.

– Она самая. И хотя я, разумеется, рада тебя видеть, придется тебе уйти: я жду гостей.

– В темноте я принял тебя за Джулию. Ты здорово повзрослела, Кэсси.

– В отличие от тебя! – парировала она. – Что, никак не перестанешь бегать за моей сестрой? Все не можешь оставить ее в покое?

Реакция была неожиданной: подскочив к ней, он грубо схватил Кэсси за локти.

– Я вовсе не бегаю за твой сестрой. Я ищу Элис. Она спит?

Кэсси недоуменно уставилась на него.

– Элис? Разумеется, нет. Я уже недели три ее не видела – я тогда забирала ее к себе на один день. – Прикусив губу, Кэсси умолкла, и Ник отпустил ее.

Читать еще:  В роли маленькой собачки: Марта Кетро о том, как мужчины нас дрессируют

– Все в порядке. Я знаю, что вы иногда видитесь.

– Вот и прекрасно, – задиристо отвечала девушка. – Это ведь Джулии запретили с ней встречаться, а вовсе не нам с мамой.

Синие глаза на мгновение смягчились, затем в них снова мелькнуло беспокойство.

– Я только что прилетел из Рияда и обнаружил, что мой распрекрасный братец еще не вернулся из Новой Гвинеи.

Кэсси с ужасом взглянула на него.

– А как же Элис? Господи, ей всего восемь лет. Наверняка он придумал что-нибудь на случай, если вдруг не поспеет вовремя…

– Конечно, придумал. Не волнуйся, – поспешил успокоить ее Ник. – Как только я приехал домой, тут же прослушал автоответчик. Было одно сообщение из школы: какие-то люди по фамилии Картрайт собирались забрать ее к себе.

– Лора Картрайт – ее лучшая подруга, – облегченно вздохнула Кэсси. – Если девочка с ними, то все в порядке.

– В школе мне дали их телефон, но я не сумел дозвониться. Если Элис там, наверняка кто-то должен быть дома, ведь уже довольно поздно.

– Скорее всего, – кивнула Кэсси, но тут же гневно обернулась к нему. – Но это вовсе не повод, чтобы врываться ко мне в дом!

– Элис на всякий случай оставила мне твой телефон, вот я и решил, что Картрайты привезли ее сюда.

– В дом, где тебе столько раз приходилось бывать, – резко парировала Кэсси. – Мне жаль огорчать тебя, но я выкупила половину, принадлежавшую Джулии. Впрочем, неважно. Попробуй снова позвонить Картрайтам.

Судя по выражению его лица, Нику явно не по душе были ее слова, однако, пролистав записную книжку, он набрал номер на своем сотовом. Долгие гудки.

Минуту оба молчали, встревоженно глядя друг на друга, затем Ник прерывисто вздохнул и спросил:

– Послушай, можно мне принять душ? Я глаз не сомкнул всю дорогу назад. В голове какая-то вата. Может, если освежусь, сумею сообразить, что к чему.

– Конечно. Ванная наверху, сразу направо.

Стараясь побороть волнение, Кэсси пошла на кухню выключить суп. Она очень любила малышку Элис и с радостью оторвала бы Максу Сеймуру голову за то, что он посмел не явиться вовремя, чтобы забрать дочку на Рождество. Когда в дверь снова позвонили, на этот раз точно в назначенный час, Кэсси беспомощно всплеснула руками. Она потратила столько времени и сил на приготовления, однако теперь все ее мысли сосредоточились на Элис. Дверь распахнулась, и Руперт Эшкрофт предстал перед нею в безупречном деловом костюме, протягивая огромный букет.

– Здравствуй, Кэсси. Это тебе.

– Как мило, Руперт, спасибо. Входи же. Проходи в гостиную. Я только поставлю цветы в вазу.

Когда она вернулась в комнату, Руперт с явным удовлетворением разглядывал обстановку. Столик украшали цветы и свечи.

– Как здесь уютно, Кэсси… – проговорил он, оборачиваясь к ней, и вдруг изумленно осекся.

Должно быть, с этими локонами, недовольно подумала Кэсси, она похожа на Медузу. Один лишь взгляд – и мужчины обращаются в камень.

– Кэсси! – ошеломленно воскликнул Руперт. – Ты потрясающе выглядишь! – Он подошел ближе, не сводя с нее глаз, отчего ей стало как-то не по себе.

– Знаешь, я немного запоздала с обедом, – начала она, однако объяснения оказались излишни: Руперт заключил ее в объятия и жадно поцеловал. Судя по всему, произошедшая в ее внешности метаморфоза возбудила в нем аппетит совсем иного рода.

– Невероятно, – хрипло проговорил он, крепко сжимая упирающуюся Кэсси. – Днем – безукоризненный работник, а вечером – воплощенный соблазн.

– Я не помешал? – проговорил за спиной мужской голос.

Даже если бы в гостиной вдруг появился архангел с пылающим мечом в руках, Руперт вряд ли был бы так поражен. Он резко выпустил Кэсси из объятий, так что та едва не упала. Мрачный незнакомец приветственно протянул руку:

Его единственная любовь

Англичанин Алек и шотландка Лейтис были еще детьми, когда повстречались впервые, однако любовь, вспыхнувшая между ними с первого взгляда, не угасла.

Прошли годы, и Алек с Лейтис встретились вновь. Встретились в грозный час, когда англичане вторглись в Шотландское нагорье. Встретились ожесточенными недругами, для которых безжалостная ненависть и безудержная страсть сплелись в единое, неразделимое целое.

Карен Рэнни
Его единственная любовь

Пролог

В свой одиннадцатый день рождения Йен поцеловал Лейтис Макрей. Она дала сдачи. Наградила его пощечиной. Да еще какой! Ему было больно. Мальчик потирал щеку, украдкой оглядываясь, не видел ли кто его позора. Но двор замка Гилмур был, слава Богу, пуст. На мощенном белым камнем дворе ни один грум не чистил лошадь своего господина, ни одна повозка, ежедневно пересекающая мост через лощину, не дожидалась разгрузки. Не было ни кухарки, ни горничной, ни кузнеца, терпеливо дожидающихся появления своего лэрда. Массивная, окованная железом дубовая дверь была плотно закрыта – не оставалось ни щелочки, позволившей бы выглянуть смеющейся любопытной рожице.

Йен вздохнул с облегчением и благоразумно отступил на шаг от Лейтис.

– Никогда больше этого не делай! – Она яростно сверкнула глазами и вытерла ладонью губы.

– Это всего лишь поцелуй. – Йен сознавал, что зря действовал так импульсивно. Но он мечтал поцеловать Лейтис уже давно.

Она не была похожа ни на одну из его знакомых девочек. Правда, следует заметить, что их было немного, потому что большую часть года Йен жил в Англии, в Брэндидж-Холле, но на лето, как обычно, приехал в Шотландию.

Каждый год они с матерью приезжали в горы. И целых два месяца никто не говорил ему: «Оправь курточку» – или: «Застегни жилет». Его воспитатель оставался в Англии, и Йена не донимали нотациями и не называли грубияном. Его мать только посмеивалась, глядя, как ее сын носится по владениям ее отца, этой твердыне шотландского духа.

Даже имя здесь у него было иное, которое он получил в шестилетнем возрасте в свой первый же приезд в Шотландию.

– Йен означает по-гэльски Джон , а ведь твое второе имя Джон. Верно? – спросил его дедушка.

– Алек Джон Лэндерс, сэр, – ответил мальчик, кивая.

– Настоящее английское имя, – хмурясь, заметил дедушка. У него были темно-каштановые густые, кустистые брови, а его лицо было изрезано морщинами, как утесы Гилмура ущельями. – Здесь тебя будут звать Йеном Макреем. Не желаю слышать фамилии Лэндерс.

Вот так это и произошло. В Шотландии никто не знал его английского имени, и это было свидетельством власти его шотландского дедушки, чьи заветы здесь свято чтили. Уж если Нийл Макрей отдавал приказ, его исполняли.

Иногда Йен удивлялся и недоумевал, в чем причина вражды между лэрдом и его отцом. Его родители познакомились во Франции, когда мать навещала там родственников, а отец путешествовал по Европе. Мойра Макрей попросила графа, за которого собиралась замуж, чтобы их дети узнали о своем шотландском происхождении не понаслышке, а из первых уст. Йен был их единственным ребенком, но отец позволял ему бывать в Шотландии. Каждое лето он с матерью приезжал в Гилмур, и каждый раз при виде Бен-Хэглиша, маячившего вдалеке, он ощущал себя переродившимся. Когда карета останавливалась у дверей старого замка, его куртка была полурасстегнута, а сердце отчаянно билось от нетерпения поскорее увидеть своих друзей – Фергуса и Джеймса. Однако в последние два года он так же нетерпеливо ожидал встречи с Лейтис.

Читать еще:  Вы не видите, а он делает: 12 приятных событий в ваших отношениях

Она умела рыбачить не хуже любого мальчишки и лучше всех знала леса, окружавшие Гилмур. Ее ничуть не пугали комары, а бегала она быстрее всех сверстников.

– Это всего лишь поцелуй, – повторил он снова, гадая, простит ли она его когда-нибудь.

– Все равно тебе не следовало этого делать! – крикнула она. – Это отвратительно!

Рассерженная, она удалилась, громко топая, а он стоял, беспомощно глядя ей вслед.

– У нее горячий нрав, у нашей Лейтис, – раздался чей-то голос.

Йен почувствовал, как жаркая кровь приливает к его щекам, потом обернулся и увидел обоих – Фергуса и Джеймса. Они выглядели мрачными. Джеймс был двумя годами старше, но ниже ростом, чем Фергус, и все же братья были похожи. Их рыжие волосы были темнее, чем у Лейтис.

– Как ты мог ее поцеловать? – с удивлением спросил Фергус. – Ведь это же Лейтис!

– Вы сердитесь? – Йен был в этом почти уверен и встал в позицию, расставив ноги так, как учил его дед. Он много раз мерился силами с Фергусом, но силы их были примерно равны.

Фергус покачал головой:

– Да нет же. Вот Мэри – это я понимаю! Или даже Сара! Но Лейтис?

– Она никогда не позволит тебе забыть об этом! – мрачно и убежденно сказал Джеймс. – Злопамятства ей не занимать!

– И она непременно пожалуется лэрду, – с ухмылкой заметил Фергус.

Йен почувствовал, как у него подвело живот.

Лэрд Нийл Макрей мог сделать гораздо больше, чем заставить своего внука изменить имя. В его власти было казнить и миловать всех в своем клане, насчитывающем более трехсот человек. Его слово было законом, его приговор – окончательным. Но частенько в его глазах плясали смешинки, а на губах играла улыбка – это означало, что при всей своей власти он не считает себя такой уж важной персоной. Но он свирепо карал обидчиков жителей Гилмура.

Что будет, если Лейтис ему пожалуется?

– Не понимаю, зачем ты это сделал, – сказал Джеймс, глядя вслед удаляющейся сестре. – Она вовсе не такая уж хорошенькая.

Не веря своим ушам, Йен смотрел на братьев Лейтис.

Ее ярко-рыжие волосы сверкали на солнце и ниспадали на спину. Однажды он осмелился дотронуться до них, гадая, обожгут ли они его руку. Она отскочила в сторону и чуть не двинула его по голове, желая наказать за дерзость. Ее ослепительная кожа сверкала, как снег, и только на носу притаилась россыпь мелких веснушек. Ее светло-голубые глаза были широко распахнуты, как окна. Ему хотелось заглянуть в них, чтобы увидеть, что там, у нее в душе.

– Йен с придурью, Джейми, – сказал Фергус. – Потому и поцеловал Лейтис. Это оттого, что он наполовину англосакс? Как ты думаешь?

Йен почувствовал, что краска смущения заливает его щеки. Как всегда при упоминании о его происхождении.

– Я бы жил только здесь, если бы это было возможно, – сказал он, чувствуя, что совершает предательство по отношению к отцу, произнося такие слова.

– Но тогда я очень тосковала бы по тебе.

Нежный смех, сопровождавший эти слова, заставил его повернуть голову. Он увидел мать, одетую для верховой прогулки. На ней была темно-синяя амазонка с широкой юбкой, разделенной внизу на две свободные штанины. Ничего подобного в Англии она не носила. Но здесь, в горах, она предпочитала ездить, сидя по-мужски, и модное дамское седло, сделанное для нее по заказу его отца и считавшееся более пристойным для женщин, могло спокойно отдыхать до лучших времен.

Братья умолкли при приближении его матери. Она не просто графиня и дочь лэрда, подумал Йен, она до того хороша, что мужчины порой останавливаются и умолкают, желая поглазеть на нее.

Ее черные кудри ниспадали на плечи и спину и пахли лавандой. Глаза были такими же пронзительно-синими, как у ее отца. Люди всегда стремились к ней, будто чувствовали, что Мойра Макрей – особенное явление. Мать Йена обладала даром находить прелесть в самых обычных вещах: например, она восхищалась изяществом и тонкостью работы паука, сумевшего сплести кружево из паутины, или красотой ледяных узоров на окне.

Читать онлайн «?Моя единственная любовь?. Главная тайна великой актрисы»

Автор Фаина Раневская

«Моя единственная любовь». Главная тайна великой актрисы

© ООО «Яуза-пресс», 2016

Свеча трещала и грозила погаснуть от сквозняка также, как тогда в ледяном Симферополе… И храм такой же – Всех Святых, только не на кладбище, а на Ленинградке в Москве.

Робкое, дрожащее пламя как защита, словно если оно погаснет, мир погибнет.

Каддиш ятом читать должен сын, это он поминает отца в годовщину смерти. Если сына нет, можно дочери. А если никого нет?Тогда сгожусь и я. Главное, чтобы не забывали.

Все же поминальной молитве иудеев не место в православном храме.

Но почему-то было понятно, что не выставят и даже не осудят.

Когда сжимала правой рукой свечу, а в кулачке левой крестик, явственно почувствовала пальцы Андрея на своих. Это похоже на сумасшествие, но он держал мою руку сейчас, дотянувшись из того страшного двадцатого года! Слезы сами собой потекли по щекам.

Закрыла глаза и шепотом произносила фразы, кивая при каждом «амен»:

– Йитгадаль вэйиткадаш шмэй раба: бэальма ди вра хиръутэй вэямлих мальхутэй вэяцмах пурканэй викарэв мэшихэй: бэхайейхон увэйомэйхон увэхайей дэхоль…

Что думали при этом прихожане – что я ненормальная? Что в церкви впервые в жизни, несмотря на возраст?Что бормочу проклятья кому-то на незнакомом языке? Я бы на их месте испугалась.

Батюшка подошел, как только открыла глаза после пятого амена. У него взгляд добрый, понимающий, видно решил, что я закоренелая атеистка от рождения, как вести себя в церкви не знаю, и поспешил на помощь:

– Дочь моя, возьмите свечу в левую руку, тогда правой можно совершать крестное знамение…

Что он подумал, когда я в ответ покачала головой: «Я иудейка»?

Но на моей раскрытой ладони тот самый крестик из симферопольского храма Всех Святых.

– А вот он был православным. Потому поминаю здесь.

Священник понял, не разумом – душой, кивнул:

– Поминальную закажите. Напишите просто имя, мы прочитаем, что нужно. Это хорошо, когда среди живых есть кому вспомнить.

Что-то вдруг изменилось в самой атмосфере церкви, напряжение сразу спало. Женщины ведь не слышали, что я сказала, не видели крестика на моей ладони, но поверили спокойствию своего священника.

Решили, что поминаю кого-то, погибшего на этой войне. Кому из них могло прийти в голову, что «идейно выдержанная», как написано обо мне в характеристике, гражданка поминает в православной церкви белого офицера? Его Высокоблагородие, Его светлость и прочее, прочее, прочее…

А я теперь знаю, что каждый год в этот день буду ходить в твой храм и читать свою молитву. Бог не осудит, главное, чтобы была память.

Свеча дрожит в моей руке и воском плачет.

Я не пыталась жизнь прожить никак иначе.

Не соблазнилась я судьбой обычной женщины.

Ведь мы с тобою той свечой навек повенчаны.

Уже неделю не дает покоя понимание, что день был особенный.

Читать еще:  Граждане алкоголики и тунеядцы: что делать, если вам не нравятся его друзья

Конечно, особенный. С утра получила предложение руки и сердца от Федора Ивановича, потом в трамвае услышала слова о храме Всех Святых, нашла его и прочитала там каддиш ятом, поразив всех прихожанок.

Въевшаяся в кровь и плоть привычка разбирать любой поступок или ощущение собственной жизни словно чужие, чтобы извлечь пользу при подготовке возможной роли. Эта привычка – все подмечать, запоминать, анализировать и раскладывать по полочкам – страшно мешает жить. Препарировать саму себя, словно академик лягушку – мазохизм. Я мазохистка? А то нет?

Что необычного в этом дне?

52-летняя некрасивая еврейка без жилплощади (комната с окном в стену не в счет, в ней, кроме меня и тараканов, никто жить не пожелал), не умеющая ни зарабатывать, ни копить деньги, у которой руки не оттуда растут во всем, известная ролями в кино, которые терпеть не может, получила предложение стать супругой маршала.

Если послушать мужчин, то вокруг одни герои и совершенства, на деле же все больше мелкие прыщики. Федор Иванович Толбухин не такой, он настоящий. Этим словом определяется все, настоящие мужчины – вымирающий класс, встречаются редко, а среди холостых особенно. Зачем ему я со своим окном в стену – загадка, но это его дело.

«Расправилась» до нелепости просто – как кокетливая курсистка, попросила время на раздумье и как полная дура определила срок до своего дня рождения, то есть девять месяцев, словно ребенка вынашивать собралась.

Вторая загадка маршала Толбухина – он согласился подождать.

Почти довольная собой, ехала двадцать третьим трамваем (с чего вдруг?), услышала, как одна пассажирка другой рассказывает, мол, живет теперь рядом с «Соколом» у Всехсвятского храма. Услышать о храме Всех Святых в Такой день!

Немедленно пересела в обратную сторону и отправилась до «Сокола».

Храм вот он – на ладошке позади метро, словно нарочно, чтобы не пришлось искать и не нашлось повода трусливо повернуть обратно. И ведь открыт заново совсем недавно.

Что это – судьба?

Не то, не то, все не то! До отчаянья не то.

Не дает покоя мысль, что не зря вот так все сразу – Федор Иванович Толбухин, церковь Всех Святых и Павла Леонтьевна с Ирой живут отдельно. Я одна, никто не заглянет через плечо, никто не спросит, почему глаза красные или свет горел до самого утра.

Федор Иванович о Крыме говорит охотно, но о нынешнем. Толбухин освобождал его от фашистов, а в Гражданскую воевал против поляков и в Кронштадте.

О Крыме двадцатого года никто говорить не хочет.

Никто, даже те, кто могут.

Дневник тех месяцев порвала в клочки, сожгла, старательно переворошив пепел. Заставляла себя не думать, не вспоминать, это страшно, это опасно, это очень больно.

И вдруг все сразу – свеча в храме, пальцы Андрея на моих и ледяной Крым двадцатого года за московским окном, которое в стену.

Как озарение: вот оно! Я не забыла ни одного дня, ни одной минуты, связанной с тобой. Но не забыть и не вспоминать не одно и то же. Я не имела права не вспоминать. Не порвать тогда дневник не могла – опасно для всех, Андрей, ты поймешь. Но сейчас… Эта свеча в руке и крестик на ладони. Я должна все вспомнить, все. Иначе не отпустит. Иначе получится предательство.

Я не предавала тебя. Никогда.

Чем больше думаю, тем ясней понимаю, что нужно все вернуть – записать то, что еще помню. Не ради публикации (упаси боже!), ради себя, своей памяти.

Когда-то Ниночка Сухоцкая просила записать, чтобы не забылся тот кошмар. Но было еще слишком свежо и больно, да и опасно. За себя не боялась, но потащить за собой близких не хотела.

Хожу кругами и не могу приступить, не могу решиться. Сохранись та тетрадь, просто добавила бы свои замечания с высоты прожитых лет, а так хоть все заново начинай. А может, и лучше – заново. Какая разница, какого цвета было у меня платье или что сказал Павел Анатольевич в ответ на чьи-то слова? Куда важней, что думали и чувствовали в те страшные три месяца осени двадцатого года в Крыму. А это я помню, словно было вчера, а не двадцать восемь лет назад.

Пока еще нельзя говорить многого, но пройдет время, наступит пора, когда правда тех, кто пережил этот раскол, понадобится. Для меня главное – память об Андрее, но ведь есть еще память о том, через что мы прошли проклятой осенью двадцатого года в Крыму.

Забудут Раневскую, но должны помнить Раскол, погубивший стольких.

В русских Расколах никогда нет ни правых, ни виноватых. Правых вообще быть не может, а вот виноваты все. Что допустили это противостояние, что не слышали друг друга, звали на помощь чужих (как это знакомо для Руси во все века! я плохо знаю историю, но тут и знать нечего).

Никогда не интересовалась политикой, терпеть ее не могу, но как вспомню, сколько и каких людей погубили в кровавой междоусобице, страшно за Россию становится. Неужели ей вовек так суждено – чтобы русский на русского, брат на брата до самого конца, до погибели обоюдной?

Сейчас об этом говорить нельзя, но ведь будет время, когда станет можно.

А вдруг мы что-то забудем или, хуже того, вовсе не доживем, некому будет предупредить?

Что-то пафосно получается.

Третью неделю уговариваю себя писать. Третью неделю успешно нахожу разные отговорки – то сначала настроиться нужно, то времени нет, то сумбурно все, мол, чуть-чуть разберусь с мыслями и начну.

Пожалуй, так и собиралась бы, не услышь, как один прозаик советует другому: если не знаешь, что писать или как начать, садись за стол, бери перо, обмакивай в чернила и начинай. Что?Да все что угодно!Дальше мол, само пойдет.

Решила попробовать. А вдруг пойдет?

А еще тоненькая тетрадка стихов. Я не могла ее вытащить на свет, чтобы даже прочитать, опасаясь, что заметят и сунут нос. Не Павла Леонтьевна, она слишком деликатна, чтобы читать чужое без спроса, но Ирина. Я и дневник тогда сожгла, чтобы Ира нос не совала.

Ирина меня никогда не любила, ревновала, считая, что я украла у нее любовь матери, а в подростковом возрасте и вовсе ненавидела. Это понятно, это простительно, в двенадцать-тринадцать лет всем кажется, что мир против них, а уж чужая недотепа, с которой мать носится, как курица со снесенным яйцом, вообще враг.

Я в таком возрасте почти ненавидела всех за любовь к моей старшей сестре-красавице и саму сестру за всеобщую любовь к ней.

Дневник уничтожила, а на стихи рука не поднялась, так и лежала эта тоненькая тетрадочка далеко в тайниках с документами. Это были бумаги, связанные с семьей Фельдман (в том числе телеграммы от мамы о том, что перевела деньги – я хранила, поскольку мечтала когда-нибудь вернуть все, хотя это «когда-нибудь» упорно откладывалось). К счастью, Ирину подобные вещи не интересовали совсем, за тетрадочку можно не опасаться.

А потом я сама не доставала – было слишком тяжело и больно.

После похода в храм открыла ее и поразилась – вот она, летопись моей трагической любви. .

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector